В работе представлены основные положения концепции радикальной человекоцентричности, рассматриваемой как ответ на системный кризис современного организационного управления, в котором декларируемая забота о человеке часто оборачивается его инструментализацией. С опорой на традиции культурно-деятельностной психологии, философии диалога, экзистенциализма и постструктурализма деконструируются преобладающие в теории и практике управления редукционистские модели человека как «функции» и как «набора навыков». В противовес им предлагается онтология незавершенного субъекта, чье бытие есть непрерывный процесс смыслопорождения и становления. Организация перестает быть внешним по отношению к человеку механизмом, в который он встроен, как деталь, и трансформируется в диалогическое пространство, среду совместного становления. Обосновывается утверждение о том, что подлинным источником организационного развития, преадаптации и антихрупкости выступает методология разнообразия. При этом разнообразие понимается не только и не столько как когнитивное, а как экзистенциально-онтологическое и антропологическое, т. е. как полифония человеческих миров, ценностных систем и способов бытия. Реализация этой парадигмы требует смены логики взаимодействия с субъект-объектной на субъект-субъектную (диалогическую), трансформации роли лидера, перехода от иерархических структур к сетевым гетерархиям, а также переосмысления основных организационных процессов. Радикальная человекоцентричность — не факультативная этическая рекомендация, а стратегический императив трансформации организаций в мире черных лебедей, поскольку именно человеческая субъектность и неустранимое разнообразие выступают главным двигателем инноваций и обновления. В работе обосновывается культурная антропология организации как самостоятельная парадигма анализа и проектирования организационного развития.

Новая книга Александра Асмолова — о том, как любовь формирует личность, помогает сохранить устойчивость и смысл в эпоху перемен

Конструкт «сверхразнообразие», введенный Стивеном Вертовеком, пополнил интеллектуальный багаж методологии социальных наук в связи с осмыслением новых уровней сложности текущей социокультурной реальности. Принципиальное отличие данного конструкта от понятия «разнообразие» заключается в динамичном пересечении целого ряда параметров, характеризующих идентичность современного человека. Эпистемологический смысл концепции сверхразнообразия обусловлен отказом от редукционистских моделей идентификации, таких, как нация, этнос, класс; переходом к многомерным, нелинейным и контекстуально чувствительным формам анализа; интеграцией различных дисциплинарных подходов для углубленного понимания сложной и гетерогенной динамики социальных систем. Явное и неявное влияние этого феномена на социальную динамику проявляется прежде всего в том, что сверхразнообразие способно изменять социальную стратификацию, создавать гибкие и изменчивые системы неравенства, где социальный статус определяется не одной переменной, а комбинацией различных факторов: языка, правового статуса, уровня образования и т. д. С этих методологических позиций целесообразно представить феномен сверхразнообразия как практическое воплощение трансдисциплинарного подхода, где в едином аналитическом поле объединены биологические, культурные, социальные, психологические и технологические аспекты феноменологии современности. Одновременно общая теория сложности способна выступить более широкой методологической рамкой для изучения сверхразнообразия, поскольку позволяет объяснить эмерджентность социальных систем, спонтанные формы самоорганизации и непредсказуемые эффекты взаимодействий, включающих множество акторов. В качестве аналитического инструмента в изучении динамики социальных систем эта концептуальная модель отражает не только эпистемологический, но и онтологический переход от линейных и унифицированных структур к нелинейным, контекстуально чувствительным, гетерогенным и многоуровневым взаимодействиям. В прикладном плане концептуальная модель инициирует переосмысление актуальных проблем в сферах социальной политики, урбанистики и образования, способствуя большей гибкости, контекстуальной чувствительности и формированию компетенций для управления сложностью.

В фокусе внимания предлагаемой программы находятся: социокультурные особенности людей в различных обществах; человек как носитель своей культуры, хранитель традиций и в то же время активный участник исторических процессов и неповторимая индивидуальность. Рассматриваются вопросы, связанные с особенностями проявлений личности, системами коммуникации, вариативностью познавательных процессов, с проблемами этничности в современном мире, а также уделяется внимание новым проблемам, с которыми сталкивается человек в информационном обществе. В условиях этнического парадокса современности, при господстве технократии и универсальных, глобальных тенденций былое этнокультурное разнообразие нивелируется. В ответ на это возникает запрос на возрождение этничности. На первый план выступают проблемы, связанные с традициями, с различными культурными стереотипами, а также с ролью человека в социальной жизни и ее изменениях.

В статье рассматриваются примеры практик для восстановления педагога после воздействия цифрового шума. Предлагаются шесть разных способов, которые помогут современному учителю предотвратить эмоциональное выгорание из-за большого потока входящих сообщений. Это управление ожиданиями, практика паузы, создание вечернего «окна тишины», правило одной минуты, технические решения для управления вниманием и детокс-бинго. Предложены психологические, организационные и технические приемы

Современные исследователи активно обсуждают, чем искусственный интеллект (ИИ) является для человека: культурным орудием, средством цифровой экстернализации, цифровым значимым Другим или альтернативой человека. Гораздо реже встречаются размышления о том, кем является сам человек для технологий и их создателей. В работе показано, что технологии ИИ, представляющие собой не единое инженерное решение, а конгломерат различных подходов, не только базируются на принципиально разных образах человека, но и транслируют их через собственную архитектуру, поддерживая развитие соответствующих практик. Тем самым данные решения влияют на культуру, конструируют новые миры и нового человека в них. Архитектура большинства внедряемых и обсуждаемых исследователями типов ИИ (генеративный, человекоцентричный, «заслуживающий доверия», объяснимый, интерпретируемый, воплощенный, ситуативный, энактивистский, социальный, а также проектируемый в рамках социотехнического и акторно-сетевого подходов) опирается на редуцированные образы человека. Одним из ключевых рисков, связанных с широким внедрением подобных систем, является опасность расчеловечивания — «вымывания» из человеческих практик контекстуального понимания, смыслотворчества, моральной и нравственной ответственности, глубоких межличностных связей, со-действия, вариативности, автономии и самодетерминации. В результате человек становится не более чем исполнителем социальной роли (пользователь, клиент, работник, пациент, студент и т. п.). Преодоление редукции человека в системах ИИ возможно через изменение дизайна архитектуры. Соответствующие технологии должны выходить за пределы упрощенных антропологий и строиться на сложностных образах человека. Такие технологии способны не только фасилитировать становление человека, развитие его потенциала, но и способствовать формированию по-настоящему человекоцентричной культуры — культуры достоинства (А. Г. Асмолов). В работе сформулированы практические ориентиры, которые должны лечь в основу проектирования таких архитектур.

В отечественной науке имя Абрама Кардинера упоминается сравнительно редко при том, что он был одной из знаковых фигур психоанализа, стоял у истоков школы и даже целого направления, объединившего психологию и социальную антропологию, и одним из первых связал душевные заболевания с особенностями культуры, задолго до того, как в психиатрию вошло понятие культурно обусловленных синдромов1, а также исследовал травматические расстройства и военные неврозы. Темы, которыми он занимался и вопросы, которые он поднимал, остаются не просто актуальными, но обретают новое звучание и остроту в наши дни.

Редкие чаще всего критические упоминания Кардинера в русскоязычной литературе и отсутствие переводов его работ были обусловлены тем, что в СССР психоанализ находился практически под запретом. Знаменитый семинар Кардинера и его подход, в котором культура и общество рассматривались через призму психоанализа, противоречили историческому материализму и отвергались на корню советскими учеными. Сегодня же в образовании и психологов, и антропологов интерес к истории науки и разным теориям по ряду причин сильно редуцирован. Тем важнее отдать должное роли Кардинера в построении современного междисциплинарного гуманитарного дискурса.